Увидим ли мы «досвітні огні» во мраке самой темной ночи?

№8(974) 25 февраля – 3 марта 25 Февраля 2021

Леся Украинка. Фото 1896 г., снято в Киеве в ателье Генриха Лазовского (ул. Прорезная, 4)

25 февраля исполняется 150 лет со дня рождения Леси Украинки (1871—1913) — третьего по общепризнанной значимости представителя украинской литературы — после Тараса Шевченко и Ивана Франко.

Увы, великим украинцам откровенно не повезло: в постсоветской Украине они превращены в пустые, выхолощенные иконы, в объекты ритуального поклонения и бессодержательного славословия — и мало кто пытается вникать в их творчество и мировоззрение, отчетливо понимая, что это привело бы к неприятным для властей предержащих и грантодателей умозаключениям.

Ярче всего лицемерие украинской элиты проявляется именно в памятные даты Кобзаря, Каменяра и Леси. Ведь эти трое светочей литературы всем сердцем своим болели за простой народ, за бедняков — и, мягко говоря, не любили панов. И когда современные паны в дни юбилеев возлагают веночки к памятникам да произносят дежурные патриотические речи, одновременно выжимая из «пересічних» украинцев последние соки своими тарифами, чтобы за счет народа отдыхать на Мальдивах и Галапагосах, — это самый верх цинизма! Можно представить себе, как где-нибудь на небесах угрюмо морщит от этого лоб и раздувает пышные усы Тарас Григорьевич!

Показательный факт: родители Леси — а они были дворянского происхождения и, судя по всему, людьми весьма состоятельными — решили не отправлять детей в школу, дабы они не были испорчены общением с богатыми барчуками-«мажорами»!

Волынь, где жила семья, всегда славилась красотой пейзажей (они и сегодня красивы, пока до них не доберутся добытчики янтаря!), но при этом она отличалась ужасающей нищетой. Во многих крестьянских семьях даже хлеб лежал на столе не всякий день — основной же пищей служила «бульба». Маленькая Леся насмотрелась на бедствия народа, проживая в селе Колодяжном близ Ковеля: часть селян жила в курных хатах, без трубы, и в таких жилищах все покрывалось слоем черной сажи.

А в наши дни газово-энергетическо-коммунальные упыри вбивают народные массы в нищету и дикость — на селе некоторые отказываются от газового отопления, переходя на дрова и солому, а как спасаться городской бедноте, пенсионерам с их-то жалкой пенсией? Хищническая добыча янтаря на Волыни, «прогремевшая» недавно на всю страну, рубка карпатских лесов тоже порождены нищетой, неустроенностью, одичанием населения после уничтожения прежнего колхозного уклада жизни.

Уже в 20 лет поэтесса сформулировала свое кредо: «Не поэт, кто забывает о страданиях народа». Но сегодня «творческая» интеллигенция глуха к страданиям народным — она проявляет свою велеречивость только в поддержке политики властей да обличении внешнего врага. К нашему «цвету нации» как нельзя лучше подходят слова Леси Украинки, сказанные ею, правда, по одному конкретному случаю: «Позор лицемерной лире...». «Неволя еще мерзостней, когда она добровольна» — эти ее резкие слова относятся не только к простому люду, что послушно терпит издевательства, но и к тем сытым «говорящим головам», которые считают безоговорочную и безудержную, с пеной у рта и остервенелой травлей инакомыслящих, поддержку «генеральной линии» проявлением свободы слова.

Уж Леся-то не дала бы себя обмануть, уж она-то умела видеть лживость власть имущих, лицемерие «демократических порядков»! Став свидетелем предвыборной кампании в Австрии — а девушке, заметим, всего 20 лет! — она написала: «Поразили меня в здешней выборной кампании так называемые «расходы на агитацию», попросту говоря, грубый подкуп! У кого больше денег, того и партия крепче...».

Вот поэтому-то в юбилей поэтессы вся наша политическая и художественная элита ограничится, как положено, возложением букетиков — но этим господам Лесю лучше вообще не трогать, разве что в виде 200-гривневой купюры! А из биографии Леси Украинки припомнят, скорее всего, только ее физические страдания, ее — как она выразилась — «тридцатилетнюю войну» с коварным и мучительным недугом.

Да много ль у нас людей, которые знают творчество Тараса Шевченко, Ивана Франко, Леси Украинки хотя бы в пределах школьной программы? Способны ли рассуждать о наследии великой поэтессы «слуги народа» младшей генерации, уже «не изувеченные» советским школьным образованием? Что можно вообще говорить о стране, в которой даже министры образования пишут на государственном языке с ошибками?

В сегодняшней Украине правда о Лесе Украинке, ее жизни, ее поэтическом творчестве и общественно-политических взглядах мало кому известна. А эта правда способна вогнать в оторопь иных «патриотов» и «декоммунизаторов».

Украинка с неукраинскими корнями

Очень часто — назло радетелям за «расовую чистоту» — бывает так, что лучшие люди нации оказываются вовсе не ее «чистопородными» представителями, а как раз напротив — из «чужинців». Как тут не вспомнить Александра Сергеевича Пушкина, имевшего прадедом африканца-эфиопа. Или же, скажем, Альбрехта Дюрера — еще одного юбиляра нынешнего года, — чей отец перебрался в Нюрнберг из Венгрии.

У Ларисы Петровны Косач, выбравшей себе псевдоним Украинка, пращуры тоже были из «чужинців» — причем как по отцовской, так и по материнской линии.

Отцовский род Косачей — из Боснии. В середине XV в. крупный феодал Стефан Косач получил титул герцога — и с тех пор историческая область называется Герцеговиной. После турецкого завоевания Балкан часть Косачей покинула родину, отправившись служить польским королям. Шляхтич Петр Косач отличился в конце XVII ст. в войнах Яна Собеского против турок. Но, будучи приверженцем православия, он перебрался на Украину, где пополнил ряды казацкой старшины.

Более близкие предки Ларисы Косач жили на Черниговщине. Историческая Черниговщина — Черниговская губерния — включала в себя и часть современной Брянской области; там, в городе Мглин родился отец Леси — Петр Антонович Косач.

Девичья фамилия матери, поэтессы Ольги Петровны (известной писательницы Олены Пчилки), — Драгоманова. Род Драгомановых — греческий. Далекий прадед — «бродяга из Греции» — прибился к казакам Богдана Хмельницкого, служил у гетмана переводчиком (толмачом, или драгоманом). В роду Драгомановых особо выделяется декабрист и поэт Яков Драгоманов. К слову, поэзией увлекались многие Драгомановы.

Огромное влияние на Лесю Украинку оказал ее дядя Михаил Драгоманов (1841—1895), украинский национальный деятель, заслуживший весьма неоднозначные оценки, но в любом случае — человек очень умный и образованный. Кстати, именно он, учась вместе с Петром Косачем в Киевском университете, познакомил друга со своей сестрой Ольгой.

Однако Драгоманов был вынужден, под угрозой репрессий, эмигрировать из России, когда Лесе было всего пять лет. Они переписывались, дядя давал ценные советы, формируя круг чтения и исканий девушки. Драгоманов сразу разглядел одаренность племянницы, радовался стремительному и раннему ее интеллектуальному развитию: первую книжку девочка прочитала в четыре года, а уже в 1879-м или 1880 г. Лариса написала первое свое стихотворение — «Надежда».

Увидеть дядю Лесе довелось лишь под самый конец его жизни — в Болгарии, где Михаил Драгоманов жил и преподавал историю в Софийском университете.

Проведя год в Болгарии — вплоть до смерти дяди, в богатейшей его библиотеке девушка нашла и прочитала множество книг, в значительной части запрещенных в то время в России: Прудон и Фейербах, Маркс и Энгельс, Бакунин и Кропоткин.

Весьма широкую известность Михаилу Петровичу принесла написанная им на французском языке брошюра в защиту притесненного в Российской империи (по Эмскому указу 1876 г.) украинского языка. Брошюру он — при содействии И. С. Тургенева и Виктора Гюго — распространил среди участников проходившего в Париже всемирного конгресса литераторов. Один из экземпляров этого издания попал в личную библиотеку Карла Маркса — пометки владельца на полях книжки свидетельствуют о том, что его в особенности заинтересовали творчество Тараса Шевченко и Николая Костомарова, деятельность Кирилло-Мефодиевского братства.

Испытав влияние дяди, Леся, однако, пошла своим собственным путем: она ни в коей мере не разделила его либеральные иллюзии и прудонистские «пережитки».

«Русская узница»

Чтобы порадовать украинских «патриотов», сразу скажу, что Леся Украинка вправду ненавидела Россию — царскую, самодержавную Россию, отрицавшую самое существование особого украинского языка и самостоятельной украинской нации.

Об этом свидетельствует ее памфлет «Голос русской узницы» — так поэтесса отреагировала на поездку царя Николая II во Францию, в ходе которой деятели французской культуры холуйски славословили самодержца-угнетателя. Именно в той работе Леся Украинка и заклеймила позором лицемерную лиру блюдолизов.

Однако придется тотчас расстроить «патриотов»: русофобией Леся Украинка не страдала. Напротив, любя Украину и родную мову, она любила русскую литературу.

Ее отец, Петр Антонович, прекрасно знал всю мировую литературу, а русскую словесность просто обожал и прививал любовь к ней детям. Вечерами он читал им Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина, и такие посиделки были праздником для детворы! Так что семья Косачей по достоинству оценила бы высказывания некоторых сегодняшних украинских, с позволенья сказать, деятелей культуры о том, что, мол, русская литература ничего собой не представляет и ни малейшей ценности не имеет. А еще оценила б по достоинству визгливые призывы разных дроздовых искоренить русский язык, запретить Пушкина, Достоевского, Льва Толстого и Булгакова — как «щупальца Русского мира», — удалить их с Украины, заодно с Высоцким и Цоем!

Упорно занимаясь самообразованием (так, Леся пользовалась услугами всех лучших библиотек Европы!), девушка овладела десятком языков: французским, немецким, английским, итальянским, древнегреческим, латынью. Могла читать на польском и чешском. С тринадцати лет начала заниматься художественными переводами. Лесе не было еще двадцати, когда она перевела на украинский язык 92 стихотворения из «Книги песен» Генриха Гейне, любимого своего поэта. Вдвоем с братом Михаилом они переводили «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя.

У девушки зародился грандиозный проект: издать целую библиотеку мировой литературы в переводе на украинский. Она составила программу перевода — свыше 70 писателей; и в один ряд с Гете, Байроном, Диккенсом, Мольером, Шекспиром, Бальзаком и Лонгфелло вошли лучшие представители русской литературы: Пушкин, Достоевский, Гончаров, Лев Толстой, Тургенев, Лермонтов, Короленко («следовало бы издать полного», — считает она), Гаршин («тоже необходимо всего перевести»).

Вся крайне неудобная для нашего времени правда состоит в том, что Леся Украинка была не просто человеком широкой культуры, совершенно свободным от предрассудков национальной ограниченности, — она, более того, была сознательной, убежденной интернационалисткой. Прямо говоря о том, что все рабочие должны держаться друг друга в борьбе против их общего врага — капитала, она заявляла: «Сознательные рабочие не должны обращать внимания на то, кто из них какой веры или какой национальности (рабочий-немец, например, не должен считать, что он лучше поляка, поляк — русского, русский — украинца и т. д.), они должны единодушно держаться вместе, так как у них у всех один враг — класс богачей, капиталистов, который пользуется трудом рабочих» (из написанного Л. Украинкой приложения к книге польского социалиста Шимона Дикштейна «Кто с чего живет»).

Надо полагать, что, назвав себя русской узницей, Леся Украинка имела в виду вовсе не то, что ее мучают в плену «проклятые москали». Для нее, узницы русского царизма, были едины судьбы русского, украинского и других народов империи, и, быть может, Леся считала себя в не меньшей даже мере русской, чем украинкой...

Может, нам и Лесю взять и запретить?

Украинский литературовед Анатоль Костенко — крупнейший был специалист по Тарасу Шевченко и Лесе Украинке — в книге из серии ЖЗЛ (1971 г.) пишет: «Многоликий и многообразный мир раскрывался перед молодой поэтессой — мир сложный и противоречивый, страдающий от несправедливости и насилия, объятый мраком невежества и нищетой». Она с колыбели жила в народе, не по книжкам только, не понаслышке знала общественные противоречия — и на это непосредственное знакомство с социальными противоречиями наложилось, можно так сказать, основательное изучение ею народнической, а затем и марксистской социалистической литературы. Собственно, это был вполне нормальный, обычный путь для тогдашней думающей — и ответственной перед народом — интеллигенции.

Леся с юности варилась в социалистической среде и плотно вписалась в нее, выполняя даже практические поручения социал-демократических организаций. Ее друг Павел Тучапский (1869—1922; впоследствии меньшевик) был организатором и делегатом Первого (Минского) съезда РСДРП. Он познакомил девушку с Сергеем Мержинским, тоже убежденным марксистом и членом киевского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Между молодыми людьми возникло чувство, но Сергей был безнадежно болен чахоткой и прожил после знакомства совсем недолго.

Леся до конца боролась за жизнь друга — он умер у нее на руках. Когда Сергей был уже близок к уходу из жизни, в этот драматический момент поэтесса написала — и посвятила любимому — поэму «Одержимая» по евангельским мотивам. Ее героиня Мириам, беззаветно влюбленная в принявшего свой крест Мессию, не разделяет тем не менее его непротивление насилию и всепрощенчество. Это очень показательное произведение: в трагический момент жизни Леся живет не молитвою, но борьбой.

Ее поэзия — это прежде всего гражданская, революционная лирика. Анатоль Костенко утверждает: «...голос Леси Украинки прогремел новым, доселе неведомым свежим призывом. Писать о нищенской, горькой жизни народа, выставлять напоказ его извечные страдания — это устаревший мотив! Истинный поэт — не бесстрастный свидетель, нет, он трибун, всегда и во всем революционер». Ее, постоянно обращавшуюся к сюжетам из древней истории, античной мифологии и библейских сказаний, вдохновляют образы Прометея, Спартака, восставших рабов.

Самое известное ее стихотворение — «Досвітні огні» («Предрассветные огни») — оно ведь не про абстрактную «свободу», не про «волю Украины», как она сегодня понимается, — нет, оно несет в себе отчетливое классовое содержание [в переводе]:

Огни предрассветные,

солнце пророча,

Прорезали тьму этой ночи.

Еще не вставала заря —

Они уже блещут, горя,

Их люд зажигает рабочий!

(выделено мною. — Д. К.)

Это стихотворение было опубликовано ввиду кончины поэтессы в 1913 г. большевистской газетой «Рабочая правда». А некролог гласил: «Леся Украинка, стоя близко к освободительному общественному движению вообще и пролетарскому в частности, отдавала ему все силы, сеяла разумное, доброе, вечное».

Известны воспоминания токаря киевского «Южнорусского машиностроительного завода» (до недавнего времени называвшегося «Ленинской кузницей») Прохора Коваленко. Он впервые услышал «Досвітні огні» от сокамерника в тюрьме, куда был брошен за распространение революционных прокламаций. «Это стихотворение было для нас, молодых, не только оружием агитации, — оно помогало нам в известной мере осознать свою роль и назначение в жизни. Выучив новое стихотворение, я с большим увлечением наряду с «Железной дорогой» и «У парадного подъезда» Некрасова читал его товарищам по камере, а также крестьянам, которые отбывали здесь наказание за различные «проступки». Ее стихи, собственно, и в виде листовок печатались.

Леся Украинка очень скромно оценивала свой публицистический дар, однако в действительности она проявила себя как блестящий публицист, умевший писать просто и доступно даже для самой малограмотной публики. В этой стороне своего творчества она опиралась на глубокое знание ею истории философии, на четкое понимание сути политических явлений и процессов. Ее супруг Климент Квитка

(1880—1953; выдающийся музыковед-фольклорист, в советское время — профессор Московской консерватории) вспоминал, что Леся «очень хорошо ориентировалась в вопросах сугубо политических, равно как и в вопросах межгосударственной и межпартийной политики. Говорила на эти темы и в последние годы, при этом, как правило, возбуждалась, но всегда высказывала свою принципиальную точку зрения убежденно и ясно, находя яркие и остроумные выражения...».

Публицистические работы Леси Украинки оставляют мало сомнений в том, каких политических взглядов придерживалась поэтесса. Так, в неоконченной статье «Государственный строй» (1898) она критикует тех защитников существующих порядков, кто утверждает, «будто не все люди способны жить свободно, и что испокон веков были, есть и будут между людьми господа и подданные, и что так оно и должно быть, а кто хочет изменить такой строй, тот или дурак, или преступник».

Как литературный критик Леся Украинка впервые во всей русской и украинской литературе исследовала художественную литературу «социального утопизма» — от древнейших памятников ее до Анатоля Франса и Герберта Уэллса.

Совершенно вразрез с господствующей ныне идеологией идет и ее более чем критическое отношение к религии. По горячим следам событий 1905 г. она пишет поэму «В катакомбах» — есть мнение, что к этому ее подтолкнула провокаторская деятельность попа Гапона. В ней раб-неофит отвергает покорность, проповедуемую христианством, и покидает катакомбы, чтобы присоединиться к рабам-повстанцам: «Я встану за свободу против рабства, / Я выступлю за правду против вас!..» («...восстает мой раб-прометеист», — комментирует Леся Украинка в письме).

Поэма перекликается с ее более ранним стихотворением «Другу на память»:

Мы носим имена невольников продажных,

Не знающих стыда, — пускай и так! —

Но как же называть воителей отважных,

Которых собирал в свои войска Спартак?..

Леся очень тщательно готовила материалы к своим произведениям на сюжеты из древней истории, превосходно знала ее. Еще в 19 лет она написала для младших сестер «Древнюю историю восточных народов». Большую помощь оказывал ей еще один ее друг с молодости — крупнейший украинский востоковед, поэт, впоследствии академик Агафангел Крымский (1871—1942; юбилей его был недавно — 15 января).

Он давал подруге ценные консультации по вопросам истории, филологии и археологии, высылал научные труды, диссертации по истории раннего христианства. Внимательно изучив послания апостола Павла и другие евангельские писания, Леся Украинка пришла к выводу о том, что «коммунизм первых христиан — это фикция, его никогда не было, или это был коммунизм нищего, у которого все равно не было никакого имущества, или «коммунизм» добродетельного богача, который бросает крохи со своего стола «коммуне» собак, сидящих под столом своего господина».

А вот что Леся Украинка писала о своей, можно сказать, «ровеснице» — Парижской коммуне (юбилей скоро — 18 марта): «...парижские коммунары были потомками Спартака, а не Брута и Цицерона... они верили в восстание, открытую и отважную войну, но без классических и средневековых варварств. Они пали, как и Спартак, но дух Спартака не пал вместе с ними, а нашел себе новую форму».

Оттого-то и возникает у нас вопрос: почему Леся Украинка с ее откровенно социалистическими, промарксистскими и вдобавок атеистическими воззрениями не «декоммунизирована», не включена в «черные списки» литераторов, «запятнавших» себя коммунистическими симпатиями? Понятное дело, что никто ее не запретит: она же — икона! Просто будут замалчивать те стороны и факты биографии, творчества и мировоззрения великой украинки, которые расходятся с «ныне общепринятыми».

Более того, если быть последовательным в деле «декоммунизации», пришлось бы так же поступить и с Михаилом Коцюбинским, и с Павлом Грабовским, да и со многими другими классиками. Достаточно сказать, что во всей дореволюционной украинской литературе немного сыщется мало-мальски значимых писателей, кто бы не клеймил помещиков и куркулей, алчность и звериное хищничество земельного частнособственничества, — а это ж, собственно, есть уничтожающая критика политико-экономических устоев сегодняшней «аграрной сверхдержавы». Это, по сути дела, — «Ганьба!» от предков в адрес тех, кто в угоду доморощенным панам-латифундистам и транснациональным агромонополиям принял закон о продаже украинской земли.

Вся Украина в одной Украинке

За свою короткую, но насыщенную жизнь Леся Украинка смогла побывать практически во всех регионах и уголках Украины — разве что на Донбасс не добралась. В каждом регионе она оставила свой след, и каждый регион оставил след в ее сердце — поэтому, раз уж на то пошло, именно Леся Украинка могла бы служить символом единства Украины, ее «соборности», она могла бы «склеивать» Украину!

Родилась Лариса в Новограде-Волынском, но уже в раннем ее детстве семья государственного служащего принялась переезжать с места на место. За два года, проведенные в Луцке, девочка успела полюбить этот город, тем более что жили Косачи рядом с замечательным памятником архитектуры — замком князя Любарта.

Яркие детские впечатления у Ларисы остались от поездки с мамой в соседнее Берестечко, где в 1651 г. трагически погибло казацкое войско Б. Хмельницкого.

Еще до того как впервые побывать в Киеве, маленькая девочка с интересом рассматривала мамин альбом с видами древнего города. Особенно ей приглянулось монументальное красное здание с колоннами — здание университета. С 1894 г. семья регулярно и подолгу жила в Киеве, сменив несколько адресов и общаясь со светочами украинской культуры. В Киеве в 1913 г. Леся, чувствуя близкий уход, попрощалась с Украиной, попрощалась с Днепром — и в последний раз проехалась мимо Михайловского монастыря, Софийского собора, Золотых ворот, университета.

В 1888 г. Леся отправилась на отдых и лечение в Одессу. Девушка была потрясена, впервые увидев море — Черное море, воспетое поэтами, от Овидия до Пушкина и Шевченко. Объездила все побережье: Очаков, Херсон, Днестровский лиман. Гнетущее впечатление произвела на нее турецкая крепость в Аккермане (Белгороде-Днестровском) — ведь в ее казематах томились когда-то пленные казаки. «Страшно стало нам», — призналась в письме старшему брату Михаилу (Михасю).

В другой приезд она долго жила в знаменитом винодельческом селе Шабо на берегу Днестровского лимана («во французской колонии Шаби», как написала она в письме к Драгоманову). Однако пустынные пейзажи Буджака ей, волынянке, были не по душе — скучала она там. Поездки на юг были, ясное дело, связаны с лечением: Одесские лиманы, Саки, Евпатория (там Лариса, правда, заболела тифом), Южный берег Крыма (цикл стихов «Крымские воспоминания»). А на хуторе Косовщина Сумского уезда лечилась грязями и травами у одной народной целительницы.

Второй, можно сказать, духовной родиной стал для Леси Украинки Львов. В нем впервые были опубликованы — в журнале «Зоря» — Лесины стихи: ранние стихи, включая «Сафо». Во Львове же в 1893 г. при участии Ивана Франко был издан первый сборник Леси Украинки «На крилах пісень». «Со времен шевченковского «Схороните и вставайте, оковы порвите...» Украина не слыхала такого сильного и горячего слова, как из уст этой слабой, больной девушки», — написал в рецензии Франко. Правда, Леся немного обиделась: она очень не любила, когда упоминали ее болезнь, считала, что данное обстоятельство не имеет отношения к ее творчеству.

Второй сборник поэтессы также вышел в столице Галичины — в 1899 г.

Во Львове Леся впервые побывала в январе 1891 г. — проездом в Вену на лечение. Познакомилась с Иваном Франко и Михаилом Павлыком (1853—1915), выдающимся украинским революционным демократом, публицистом и писателем. Она была восхищена остроумием и энциклопедичностью знаний Ивана Яковлевича.

Быстро и глубоко вникнув в галицийские дела, поэтесса сразу же раскусила проавстрийско-националистическую сущность партии т. н. «народовцев». А еще она отмечала, что «поповство вместе с клерикализмом еще сильно в Галиции, но тем более нужно с ним бороться, а не потакать ему, потому что оно может высосать из народа все здоровые жизненные соки». И что ж на сие мнение классика возразят в сегодняшнем Львове, этом оплоте униатства, где гордятся своей богомольностью?

Был момент, когда Леся даже хотела переехать в Галичину на постоянное жительство — особой политической свободы в Австро-Венгрии, конечно, не было, но там было больше свободы для украинского языка, отчего, собственно, поэтесса и издавала свои сборники там, а не дома. Она готова была даже принять австрийское подданство. Более того, ей подыскали и «тепленькое» место работы — с одним лишь условием: отказаться «от всякой политики». Но для Леси это было неприемлемо!

На «зеленой Буковине», в Черновцах гостила Леся у своей лучшей подруги, писательницы Ольги Кобылянской (1863—1942). Потом поехала отдыхать в село Кымпулунг — ныне это город в румынской, Южной Буковине; но дождливая погода заставила ее покинуть Карпаты. Зато, путешествуя по Буковине, она познакомилась со своим «Клёней» Квиткой («Квіточкой») — на тот момент еще студентом из Киева.

Проехалась она и по Гуцульщине, повидав самые колоритные места Карпат, горы, стремительный Черемош — и ознакомившись с нищетой и суровыми нравами местных жителей, обитателей самого отсталого и забитого уголка Австро-Венгрии.

Полтавщина — Гадяч, хутор Зеленый Гай на берегу живописного Псёла — то было родовое гнездо Драгомановых. Во всей Украине именно Полтавщина являлась наиболее благоприятным уголком для ее здоровья (особенно летом), хотя и этот край не смог заменить Лесе Украинке родное Полесье с его лесами и озерами.

Как-то позднее поэтесса с мужем К. Квиткой организовали этнографическую экспедицию на Полтавщину — записывали на фонограф народные думы кобзарей. Ими был собран уникальный, воистину бесценный историко-культурный материал.

Анатоль Костенко в своей книге приводит интересный эпизод: в яростные дни Первой русской революции Леся, стоя на берегу Псёла, наблюдала кругом зарево пожарищ — то крестьяне жгли господские усадьбы. Однако революция вызвала у поэтессы не интеллигентский страх, но творческий подъем — ею в тот период было написано целое созвездие произведений. И оказавшись в силу обстоятельств осенью 1905 г., в дни Всероссийской политической стачки, в Петербурге, Леся приняла личное участие в грандиозной демонстрации, прошедшейся по Невскому проспекту.

Настоящая гражданка мира

Это парадоксально: несмотря на болезнь, неоднократно приковывавшую ее к постели, Леся Украинка много путешествовала по миру. Была сильная потребность знакомиться с жизнью других стран и народов. Друзья прозвали Лесю boule vagabonde (фр. «пуля-путешественница»), а сама она говорила: «...натура у меня цыганская, и мило мне бродить по свету». Знание языков, углубляемое в ходе поездок, тоже, наверное, способствовало развитию у нее тяги к странствованиям.

Вена — четвертый на то время город Европы — привела девушку в восторг своей архитектурой: «Такого прекрасного города, как Вена, может, и в мире нет. А общественные здания, концертные залы, театры! Какие украшения, сколько скульптуры, живописи, орнаментики разнообразной — страх!» Вена — музыкальная столица Европы, город Моцарта, Бетховена, Гайдна, Шуберта, Штрауса, Листа. В Вене Леся посещала драматические и оперные спектакли, музыкальные концерты.

В детстве она проявляла большой талант к музыке, подавала надежды, брала уроки игры и композиции у жены Н. В. Лысенко. Однако поразивший руку туберкулез поставил на карьере пианистки крест. Впрочем, увлечение музыкой не прошло даром — оно отразилось особенной музыкальностью Лесиной поэзии. И ее многие стихи положены на музыку, написаны балет и опера на ее «Лісову пісню».

Ей очень понравилась Болгария; девушка быстро выучила язык и освоилась с местными обычаями. Она даже писала, что если б не родные на Украине и не чувство долга перед украинским народом, осталась бы она в Болгарии еще на долгие годы.

Италия в свое время дала Лесе Украинке «вторую жизнь», исцелила телесно и душевно (дело было где-то через год после смерти Мержинского). Леся признавалась в письме: ей «все больше и больше нравятся итальянцы» — приветливые и веселые.

В Генуе поэтесса восхищалась палаццо, понимая, однако, что это великолепие было основано на мошеннической торговле и заморском грабеже. Свое здоровье она поправляла в Сан-Ремо — на самом красивом, как считается, курорте Итальянской Ривьеры. Домой возвращалась морем, через Геную и Одессу, и по пути пароход сделал остановку в Неаполе. Леся осмотрела развалины Помпей — «вещь единственная в мире и невероятно интересная», отметила она, — и также посетила в Неаполе могилу Вергилия. Далее был фантастически прекрасный Константинополь.

Проезжая на поезде через рабочие предместья Генуи, Леся Украинка обратила внимание на дым, заволакивающий их, — такой же дым, какой можно было увидеть в фабричных кварталах в любой стране. И тогда у нее родилось стихотворение «Дым» — смысл его в том, что этот горький заводской дым объединяет рабочих всего мира! «Тот итальянский дым проник мне в сердце, / И сердце больно сжалось, онемело...»

Последняя попытка остановить развитие болезни: три поездки на «зимовку» в Египет, в город Хелуан близ Каира — в «золотой Египет», как она выразилась. Снова разительный контраст: великолепие Каирского музея, величие пирамид в Гизе (и тут, и там она побывала дважды) — и нищета, убожество арабского населения, масса взрослых и детей, страдающих трахомой. В одном из стихотворений от нее досталось и английским колонизаторам, чей марш по Каиру она как-то наблюдала.

На гробнице ассирийского царя Асархаддона, завоевателя Египта, поэтесса увидела хвастливую надпись: «Я — царь царей, я солнца сын могучий». Ответом стало стихотворение «Надпись в руине», в котором древний правитель представлен как тиран, который заливает землю кровью врагов и «мучит... работой свой народ». Но преходяща слава царей — в отличие от материальных ценностей, созданных трудом народа! «Народу памятник — да сгинет царь!» — выносит приговор поэтесса.

С Грузией Леся Украинка познакомилась задолго до того, как побывала там, — в лице студента Нестора Гамбарашвили, снимавшего комнату в киевском доме Косачей. Она пришла в изумление от «Витязя в тигровой шкуре», все расспрашивала квартиранта об истории и культуре его родины и даже пыталась учить грузинский язык, только произношение ей тяжко давалось. Леся говорила, что если б она не родилась украинкой, она хотела бы быть грузинкой. В итоге Леся и стала почти грузинкой — прожила в Грузии последние свои годы и умерла там: в городке Сурами, в том самом месте, где соединяются Большой и Малый Кавказ...

В Тифлисе Леся встретила события 1905 г.; видела демонстрации и «лужи человеческой крови... на тротуарах», отозвавшись «Песней про волю», в которой упоминается «ясное красное знамя» борцов за свободу. Sic! — возвращаясь к ранее написанному — этот ныне запрещенный «тоталитарный символ» классик украинской литературы воспела в своих произведениях не раз; имеется у нее, между прочим, и такое: «Я жажду знамя красное поставить, / Где сам орел гнезда не смеет свить!»

Не где-нибудь, а в Грузии, в Кутаиси Леся Украинка написала произведение, считающееся вершиной ее поэтического творчества — драму-феерию «Лісова пісня», в которой использовано все богатство украинских народных сказок, поверий и песен.

Contra spem spero! Вот и мы: без надежды надеемся

Интересное совпадение: всего лишь через восемь дней после Леси Украинки и совсем недалеко от нее — всего-то в 300 км, в польском Замостье, — родилась Роза Люксембург (1871—1919).

Замосць — это, кстати, исторически украинская земля, Холмщина; правда, к концу XIX ст. там уже абсолютно преобладали поляки. Женщины не были знакомы, но определенные параллели в биографиях и идейное сродство между ними налицо. Обе, помимо прочего, были видными феминистками.

Еще одно, просто поразительное совпадение: Леся Украинка ушла из жизни 19 июля (1 августа) 1913 г. — ровно за год (день в день!) до того, как Россия вступила в Первую мировую войну. В последнее морское путешествие в Египет Леся стала свидетельницей военных действий Балканской войны 1912—1913 гг., что предваряла всемирную империалистическую бойню. В одном из последних ее произведений — в поэме «Оргия» — речь идет о борьбе древних эллинов, отстаивающих свою культуру против римских поработителей, — и в ней осуждается идея «мирового господства».

Безусловно, Леся Украинка — трагическая фигура. Но трагизм ее состоит не только в ее борьбе с болезнью. Жить и творить ей пришлось в полное драматизма время, и были такие моменты, когда дело жизни могло показаться ей бессмысленным, бесперспективным. Ее слова «В слезах я стою пред тобой, Украина...» должны быть близкими и всем сегодняшним настоящим, а не щедро прикормленным и цинично-вороватым патриотам Украины. И в образе Кассандры из ее одноименной драмы — провидицы, которой не верят соотечественники, — явственно проглядывается сама поэтесса, да и в принципе любой умный и проницательный человек, чей голос правды в моменты смуты и смятенья оказывается гласом вопиющего в пустыне.

По своему темпераменту Леся Украинка была бойцом, однако стать бойцом в полном смысле этого слова ей не позволяла слабость тела. Ее оружием зато стало Слово — и это такое острое, грозное, всепобеждающее оружие, которое продолжает сражаться и сокрушать врагов даже после того, как гибнет его владелец. Это такое оружие, которого более всего страшатся сильные мира сего — со всеми их судами, полицией, цензурой и ватагами продажных журналистов и политологов. Об этом замечательные стихи Леси Украинки — в прекрасном переводе Самуила Маршака:

Слово мое, почему ты не стало

Твердым, как сталь боевого кинжала?

О, почему ты не яростный меч,

Головы вражьи срубающий с плеч?

...

Слово, оружье мое и отрада,

Вместе со мной тебе гибнуть не надо.

Пусть неизвестный собрат мой сплеча

Метким клинком поразит палача.

...

Пусть же в наследье разящее слово

Мстители примут для битвы суровой.

Верный клинок, послужи смельчакам

Лучше, чем служишь ты слабым рукам!

И в другом ее произведении (поэме «Старая сказка»):

Если цепи и найдутся,

Чтоб мое сковали слово,

Звон их будет громче речи,

Громче языка любого.

«Пишу — значит существую!» — перефразировала она Декарта. Пишу — значит, борюсь, значит, могу влиять на ход событий, могу изменять, преобразовывать мир — изменять его вопреки всему, назло всем объективным жизненным обстоятельствам.

Лесю Украинку отличает исторический оптимизм. Она не пала духом даже в период реакции, наступившей после поражения Первой русской революции. В этот период поэтесса, в частности, публикует в журнале «Шершень» сатирические стихи, изобличающие виляния и пресмыкательство либералов — этих лже-друзей народа.

Никогда не теряла она веры в победу народа, выведенного в образе великана:

И встанет великан тогда,

Расправит плечи снова

И разорвет в единый миг

Железные оковы.

В народе говорят, что самое страшное время — это последний предрассветный час, когда землю накрывает мрак и активизируются все темные силы. Надо выждать этот час, выстоять, не сломаться, не встать со страху или за какие-то мелкие подачки на сторону сил зла — чтобы все-таки дождаться утра, восхода солнца. А еще лучше — бороться, целенаправленно, в меру своих сил и способностей работать над тем, чтобы, зажигая предрассветные огни, приблизить появление животворного светила. К этому и призывает нас в своем самом знаменитом стихотворении Леся Украинка:

Вставайте, живые, в ком дума восстала!

Пора для работы настала!

Гони предрассветную сонь,

Зажги предрассветный огонь,

Покуда заря не взыграла.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

Исторические факты. 18 мая

На XI Генеральной конференции Международного совета музеев (ICOM – International Council of Museums),...

Ефим Гофман - о том, как Виктор Некрасов открыл...

Ефим Леонидович Гофман (род. 1964) — литературный критик и публицист, эссеист....

Исторические факты. 17 мая

IX летние Олимпийские игры проходили с 17 мая по 12 августа 1928 года в Амстердаме...

Исторические факты. 16 мая

Весной 1879 года Сименс представил на Берлинской выставке первую в мире электрическую...

Исторические факты. 15 мая

Американка Эллен Черч, медсестра из штата Айова, считается первой в мире стюардессой.

Исторические факты. 14 мая

14 мая 1878 года название «вазелин» было запатентовано в США

Исторические факты. 13 мая

Первый чемпионат «Формулы-1» был проведен  13 мая 1950 года

Исторические факты. 12 мая

Первая на Руси каменная церковь была освящена в Киеве в честь пресвятой Богородицы 12...

Исторические факты. 11 мая

11 мая 1900 года на петербургском заводе «Новое адмиралтейство» был спущен на воду...

Исторические факты. 10 мая

Сериалы о милиции всегда были очень популярны. Хоть сегодня граждане часто ругают...

Исторические факты. 9 мая

Освобождение Севастополя в годы Великой Отечественной войны (1941-1945) стало...

Исторические факты. 8 мая

В Берлине подписан окончательный Акт о безоговорочной капитуляции Германии и ее...

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Авторские колонки

Блоги

Ошибка