Политика с вилами: популистская угроза либеральной демократии

№3–4(4), июль — декабрь 2014 г. 08 Октября 2014 1 5
Яша МУНК

Яша МУНК,
политолог, научный сотрудник

факультета государственного управления
Гарвардского университета,
автор книги «Чужак в моей стране:
еврейская семья в современной Германии».

__________________________
Данная статья — перевод материала, первоначально опубликованного в журнале Foreign Affairs [№5, сентябрь/октябрь 2014 года]. © Council on Foreign Relations. Распространяется Tribune Media Services

Политика с вилами: популистская угроза либеральной демократииЕще со времен Древнего Рима каждый тип правительства, проводившего выборы на конкурентной основе, сталкивался с той или иной формой популизма — попытками амбициозных политиков мобилизовать массы для противостояния истеблишменту, который они изображали коррумпированным или пекущимся только о собственных интересах. От Тиберия Гракха и популяров римского сената до защитников народа во Флоренции XVI столетия при Макиавелли, якобинцев Парижа в конце XVIII века и до демократов Джексона, бушевавших в XIX столетии в Вашингтоне, — все попытки мобилизации масс были не чем иным, как игрой на простоте и добродетелях простых людей. К середине XX века популизм стал распространенной чертой демократии.

Но затем, на протяжении длительного периода впечатляющего роста экономики, длившегося примерно от окончания Второй мировой войны до конца 70-х годов, политическим институтам большинства западных демократий удавалось удерживать своих соперников-популистов на безопасной периферии политической жизни. На правом фланге популисты периодически совершали успешные наскоки на местном или региональном уровне, но неизбежно терпели поражение на национальных выборах. На левом фланге отвергающие традиционные ценности протестные движения 60—70-х годов бросали вызов устоявшемуся порядку вещей, но добиваться представительства в органах власти им удавалось только после снижения градуса радикализма.

Как метко заметили политологи Сеймур Липсет и Стейн Роккан, в послевоенные годы партийные структуры Северной Америки и Западной Европы были «замороженными», причем в беспрецедентной степени. С 60-х по 90-е годы партии, представленные в парламентах Амстердама, Копенгагена, Оттавы, Парижа, Рима, Стокгольма, Вены и Вашингтона, практически не претерпевали изменений. На протяжении нескольких десятилетий западные политические институты так прочно удерживали власть, что большинство наблюдателей перестали замечать, как удивительна эта стабильность в сравнении с исторической нормой.

Однако начиная с 90-х годов наблюдается устойчивый подъем нового поколения популистов. За последние два десятилетия популистские движения в Европе и Соединенных Штатах подорвали традиционные партийные структуры и внесли в политическую повестку дня идеи, издавна считавшиеся экстремистскими или неприемлемыми.

Влияние популистов особо примечательно в последние несколько месяцев. В мае евроскептики и крайне правые партии продемонстрировали беспрецедентную мощь на выборах в Европарламент, даже получив большинство на выборах во Франции и Соединенном Королевстве. Тем временем в США «Движение чаепития» спровоцировало гражданскую войну внутри Республиканской партии: самой свежей ее жертвой стал лидер республиканского большинства в палате представителей Эрик Кантор, влиятельный серый кардинал партии, в июне проигравший праймериз ранее малоизвестному крайне консервативному сопернику. Сейчас движение планирует широкомасштабное наступление на ноябрьских промежуточных выборах и, вероятно, сможет удерживать конгресс в заложниках своей обструкционистской тактики в обозримом будущем.

Члены западных политических институтов объясняют эту волну популизма недавними событиями: финансовый кризис 2008 г. и последовавшая за ним великая рецессия, говорят они, поясняют растущую нетерпимость к существующему порядку вещей. Но такая интерпретация недооценивает важность упомянутого электорального сдвига. Рост популизма отнюдь не просто отражает временный кризис, он произрастает из долговременных вызовов, резко сокративших способность демократических правительств удовлетворять запросы своих граждан. Эти проблемы, включая долгосрочную стагнацию уровня жизни и глубокие кризисы национальной идентичности, в ближайшее время никуда не денутся — даже если экономики западных демократий будут испытывать в предстоящие годы неожиданный подъем. Дело в том, что последние два десятилетия продемонстрировали не кратковременный этап популизма, а скорее разворот к нему — и это будет оказывать значительное влияние на политику и общественное мнение в грядущие десятилетия.

Чтобы избежать серьезного ущерба, который популизм способен нанести демократии, политические институты по обе стороны Атлантики должны найти способ направить популистские страсти в мирное русло. Для этого им необходимо услышать и понять оправданное недовольство, питающее популизм, и в то же время убедить избирателей, что предлагаемые простые решения обречены на провал.

Вероятно, наиболее явным признаком возрождения популизма является подъем «Движения чаепития» в Соединенных Штатах. Оно ворвалось на американскую политическую сцену в 2009 г. Первоначально его движущей силой была озабоченность убедительной победой Барака Обамы на президентских выборах в 2008-м и острое неприятие продвигаемой президентом реформы здравоохранения. Но с тех пор движение расширило свою миссию и ведет фронтальное наступление на «большое правительство».

Его мишенями сегодня становятся не только демократы, но и любой республиканец, которого пуристы «Движения чаепития» сочтут слишком умеренным. Благодаря успеху в радикализации основной массы республиканцев движение сейчас приобрело настолько большое влияние в палате представителей, что способно эффективно ветировать весь законодательный механизм Соединенных Штатов.

Популисты значительно продвинулись по пути укрепления подобной власти и по другую сторону Атлантики. В разных странах Европы разномастные популисты в последние десятилетия преобразовали внутреннюю политику и сегодня угрожают самому существованию ЕС. В Австрии на протяжении 90-х Йорг Хайдер, ультраконсервативный националист, завоевывал симпатии миллионов сторонников обличением иммигрантов и слабо завуалированной ностальгией по Третьему рейху. На протяжении следующего десятилетия в Нидерландах Пим Фортейн обрел верных последователей, предупреждая, что иммигранты-мусульмане подрывают либеральные голландские традиции.

В Италии «Движение пяти звезд», партия, основанная всего несколько лет назад Беппе Грилло, бывшим комиком, получила треть голосов на общенациональных выборах прошлого года. Платформой партии служило требование: «политическая каста — убирайся вон».

В Великобритании Партия независимости Соединенного Королевства (ПНСК) получила большинство голосов на майских выборах в Европарламент. Ей удалось добиться этого за счет разжигания идеи радикального отрицания ЕС при помощи провокационных высказываний об иммигрантах из Восточной Европы. Впервые более чем за столетие новая британская партия, а не лейбористы или консерваторы, добилась триумфа на общенациональных выборах.

Члены европейского истеблишмента убеждают себя, что успехи популистов начнут угасать после ослабевания экономических последствий великой рецессии и кризиса евро. Но хотя политологи пытались доказать, что рецессии или скачки уровня безработицы оказывают непосредственное влияние на силу популистских партий, большинство подобных исследований выглядят неубедительно.

В отдельных странах в определенные периоды острый экономический кризис совпадал с мощным подъемом популизма. Тем не менее популисты так же часто переживали электоральный застой или даже теряли поддержку во время рецессий. Как отметил голландский политолог Кэс Мадд, правые популисты добивались таких же успехов на общенациональных выборах в Европе между 2005-м и 2008 г., до начала кризиса евро, как и в годы острых экономических волнений — с 2009-го по 2013-й. При всей своей болезненности великая рецессия не стала очевидным переломным моментом: рост политической мощи популистских партий стартовал в относительно благополучные 90-е годы и с тех пор сохраняет быстрый, но постоянный темп.

Кризис идентичности

Если краткосрочные колебания экономических факторов неспособны объяснить рост популизма, то лежащие в его основе причины должны носить более долговременный характер. И действительно, существует два фундаментальных процесса, совпадающих по времени с ростом популизма и помогающих объяснить особую форму, которую популизм приобрел в последние десятилетия: снижение уровня жизни от поколения к поколению и ощущение угрозы национальной идентичности со стороны иммиграции и роста наднациональных организаций.

Либеральные демократии Запада всегда переживали подъемы и спады рынков. Но при всех экстремальных взлетах и рецессиях, пережитых ими, один критически важный экономический факт оставался неизменным: за исключением крайне коротких моментов экстремального кризиса, среднестатистический гражданин с начала промышленной революции имел более высокий уровень жизни, чем его родители. Он мог рассчитывать, что будет иметь больше денег, жить дольше и тратить на отдых более значительную часть своей жизни.

Согласно многочисленным исследованиям, начало которым положили экономисты Томас Пикетти и Эммануэль Саез, этот постулат уже не соответствует действительности. В большинстве развитых демократий средний доход оставался неизменным на протяжении последних 25 лет: в США статуправление сообщило о более низком среднем доходе на семью в 2012 г., чем в 1989-м.

Как продемонстрировали такие политологи, как Джейкоб Хэкер, и социологи (например, Ульрих Бек), упомянутое снижение дохода сопровождается одновременным спадом чувства защищенности.

Среднестатистические граждане не просто зарабатывают сегодня меньше денег, чем предыдущее поколение; они также значительно менее уверены в будущих доходах и степени защищенности от новых форм финансового и социального риска. Стоит ли при этом удивляться, что множество людей не только страдают от ощущения экономического упадка, но все чаще осознают, что политические институты их предали.

В нынешний период экономического спада граждане богатых демократий вынуждены также сталкиваться с новыми вызовами национальной идентичности. В результате этнических чисток и массовых депортаций первой половины ХХ столетия большинство европейских стран приобрели чрезвычайно однородный этнический характер. Даже когда деколонизация и экономический бум 50—60-х годов начали привлекать в Европу большое количество иммигрантов, этот приток не представлял реальной угрозы национальной идентичности. Дело в том, что большинство европейских правительств уверяло своих граждан — вновь прибывшие просто временные гости, которые охотно вернутся домой после того, как воспользуются краткосрочными экономическими возможностями.

Но это обещание начало отдавать фальшью, когда в последующие десятилетия миллионы иммигрантов получили право остаться в принявших их странах и начали требовать, чтобы их воспринимали как полноправных членов нации. Многие европейцы сочли подобную перспективу неприемлемой: даже при том, что официальные определения членства в европейской нации стали более толерантными, некоторые из них продолжали настаивать: только те, кто разделяют историю и этническую принадлежность большинства населения, считаются настоящими немцами, итальянцами или шведами. Популисты умело воспользовались растущей напряженностью, обещая защитить интересы «истинных» членов нации от меньшинств, с которыми политические элиты якобы состоят в сговоре.

Переселенцам в США и их семьям легче добиться признания в качестве «истинных» американцев, поскольку эта страна давно считается нацией иммигрантов. Но американским популистам также удалось извлечь выгоду из ощущения кризиса национальной идентичности. Приток миллионов нелегалов позволяет участникам «Движения чаепития» утверждать, что страна потеряла контроль над своими границами. В определенных кругах это вызвало серьезные опасения по поводу стремительных перемен в культурном и демографическом соотношении в стране. Хотя большинство американцев европейского происхождения готовы признать, что граждане США имеют различное этническое и культурное происхождение, некоторые из них не желают смириться с потенциальным завершением доминирования белого населения в американской политике и массовой культуре.

Они не видят своего отражения в таких фигурах, как Обама или судья Верховного суда Соня Сотомайор, а возвышение в системе госвласти представителей цветного населения только усиливает у иных белых американцев ощущение того, что Вашингтон стал далеким и чужим.

Молчаливое большинство

Скептик может возразить — популистские партии, находящиеся сегодня на подъеме, не разделяют достаточного количества общих целей, чтобы считаться частью единого движения. Но набирающие силу популистские партии по обе стороны Атлантики и в Европе не связаны системой определенных политических догм, а скорее разделяют систему ключевых проблем, выражающуюся в гневном осуждении существующего порядка вещей и политических элит, которые его поддерживают.

Популисты озвучивают это недовольство с удивительно схожим репертуаром лозунгов и риторических фигур. Предвыборный манифест, опубликованный недавно ПНСК, обещает «защищать местных жителей и местные общины от политиков старых партий». Марин Ле Пен, лидер «Национального фронта» Франции, сетует, что «с французами в действительности больше не консультируются по стоящим перед ними серьезным вопросам, от иммиграции до суверенитета, и именно потому, что правящие нами глобальные элиты не хотят больше слышать наше мнение».

А тем временем в Соединенных Штатах кандидат на пост вице-президента от Республиканской партии на выборах 2008 г. и комментатор-консерватор Сара Пэйлин заявляет: «Лучшее в Америке находится в этих маленьких городках ...и в этих чудесных маленьких карманах того, что я называю настоящей Америкой». Иными словами, она косвенно противопоставляет «проамериканские регионы нашей великой нации» другим частям страны, по-видимому, не столь патриотичным. Местные оттенки разнятся, но доминирующие темы остаются схожими.

И действительно, риторика направленного против истеблишмента популизма настолько заполнила западные политические выступления в последнее время, что наиболее распространенные высказывания уже приобрели статус клише.

Хотя детали и отличаются, все популисты утверждают, что нынешняя политика выгодна меньшинству за счет большинства. Они все уверяют, что элиты через официальные механизмы общественного давления подвергают цензуре определенные виды политических выступлений. Причина этой цензуры, внушают они, в том, что политический истеблишмент жаждет помешать большинству узнать, каким в действительности является меньшинство, и до какой степени это меньшинство извлекает выгоду из нынешней политики. И наконец популисты провозглашают, что на политической сцене появился некто, желающий защищать народ и сражаться за молчаливое большинство, проводя благоприятную для него политику.

Враги народа

Олег Ляшко // Рисунок Игоря КОНДЕНКОРисунок Игоря КОНДЕНКО

Несмотря на сходство всех популистов, их наименование является нейтральным определением: не каждое популистское движение должно быть враждебно демократии. Представляет ли оно угрозу, зависит от того, как оно вписывает те или иные ценности в широкие рамки популизма. Популисты утверждают, что служат интересам молчаливого большинства, выступая против коррумпированных властей, сотрудничающих с незаслуживающим этого меньшинством. Но как именно стали бы популисты отстаивать эти интересы? И не возникло бы у них соблазна подавлять или дурно обращаться с меньшинством, которое они столь яростно атакуют?

Подобная озабоченность особенно актуальна применительно к правым популистам. Они полагают, что группы меньшинств изнеженны, у них слишком много привилегий, что отвлекает столь необходимые ресурсы от молчаливого, страдающего большинства: эти утверждения по большей части неправдивы.

И в Северной Америке, и в Европе, например, якобы привилегированные этнические меньшинства отстают от большинства по доходам, продолжительности жизни и многим другим социальным показателям. В значительной степени так происходит из-за того, и это последовательно демонстрируют социсследования, что они сталкиваются с серьезной дискриминацией при получении образования, на рабочем месте и на рынке жилья. С учетом этого несоответствия между риторикой и реальностью, если популисты получат больше власти, они могут начать корректировать существующие несправедливости и неравенства, давая больше неудовлетворенному большинству и отнимая у меньшинств, которые и так имеют меньше, чем заслуживают — и в материальном, и в социальном плане.

Большинство правых популистов относятся к одной из 4 основных категорий. Пожалуй, наиболее распространенной из них стали национал-шовинисты. Они утверждают, что политические элиты недостаточно гордятся своей страной, с чрезмерной готовностью извиняются за прошлые грехи нации и с избыточным энтузиазмом восхваляют религиозные или этнические меньшинства.

В Европе национал-шовинизм поддерживается рядом популистских партий, таких как Австрийская партия свободы, венгерская партия «Йоббик», греческая партия «Золотой рассвет». Даже в Германии, где ярый национализм давно отвергается из-за нацистского прошлого страны, Тило Саррацин, бывший член правления федерального банка, преуспел в популистской полемике и приобрел верных последователей, поднимая национал-шовинистические темы. В 2010 г. Саррацин опубликовал моментально ставшую бестселлером книгу, в которой утверждал, что турецкие иммигранты в Германии просто не так умны, как этнические немцы, частично из-за кровосмесительства. «Целые кланы имеют давнюю традицию инцеста и, как следствие, многочисленные пороки развития», — писал Саррацин. — «Но эта тема полностью замалчивается. В противном случае некоторые люди могли бы понять, что именно генетические факторы объясняют, почему часть турецкого населения исключают из немецких школ».

Несколько другое ответвление правого мышления, определяемое как «популистский традиционализм», делает упор на сохранение устоявшегося образа жизни, якобы поддерживаемого большинством граждан. Хотя многие традиционалисты в то же время демонстрируют националистические или ксенофобские тенденции, основные внешние группы, которых они страшатся, находятся внутри нации: интеллектуалы, эстеты, гомосексуалисты и все остальные, слишком элитарные для участия в простых делах обычных людей. В последнее время наблюдается странное воскрешение популистского традиционализма в Западной Европе, представленного такими политическими партиями, как «Истинные финны», прославляющей особую христианскую «финскую идентичность», а также теми группами, что вывели миллионы простых людей на улицы Франции, протестуя против однополых браков.

Подобный традиционализм, конечно, знаком Соединенным Штатам: здесь он давно представлен политическим ядром религиозных правых — и в определенной степени он руководит «Движением чаепития». Но это движение лучше понимать, как пример третьей ветви популизма: антигосударственной разновидности. Большинство популистов сокрушается, что государство увели с пути истинного высокомерные чиновники вместе с иммигрантами, меньшинствами, атеистами и интеллектуалами. Но они также полагают, что правительство должно играть важную роль в обеспечении благосостояния граждан своей страны.

Антигосударственные популисты, с другой стороны, рассматривают государство как наибольшую угрозу их свободе и образу жизни, и они хотят быть настолько, насколько это возможно, свободными от его растлевающего влияния. Как сказал, вспоминая Рональда Рейгана, сенатор-республиканец Рэнд Пол в ответ на доклад Обамы конгрессу в 2013 г., «Правительство — это не решение проблемы; правительство — это проблема».

В Европе антигосударственность принимает форму евроскептицизма, убежденности в том, что растущая власть засевших в Брюсселе «еврократов» угрожает свободам обычных людей в странах—членах ЕС. Как заявил Найджел Фарадж, лидер ПНСК, обращаясь к президенту ЕС во время выступления в Европарламенте: «У меня нет никаких сомнений в вашем намерении стать тихим убийцей европейской демократии и европейских национальных государств». Ле Пен выступает против ЕС как «европейского Советского Союза». Она поклялась помешать ему «захватывать все своими лапами и протягивать щупальца».

Четвертая и последняя разновидность правых популистов изначально дистанцировалась от национализма, традиционализма и антигосударственности, позиционируя своих членов как защитников либеральных ценностей. В США паникерская пропаганда о «ползучем шариате» — тайной кампании, якобы стремящейся ввести в Америке исламское право, — обычно звучит из уст консерваторов, выступающих в качестве защитников христианских ценностей. И наоборот, разновидность исламофобии, ставшая притягательной во многих странах Европы, маскирует подобные предрассудки под защиту либерализма. Эта разновидность предупреждает, что иммигранты-мусульмане и «ублажающие» их политические элиты представляют угрозу свободе других граждан — свободе жить так, как они предпочитают. Как сказал Фортейн, не скрывающий свою гомосексуальность голландский политик, ранний представитель либеральной исламофобии: «Я считаю (ислам) отсталой культурой. Я много путешествовал по миру. И везде, где правит ислам, это просто ужасно. ...А теперь взгляните на Нидерланды. В какой стране выборный лидер такого большого движения, как мое, мог бы быть открытым гомосексуалистом?»

Вдохновленные такой наступательной активностью либеральные исламофобы обнаружились во Франции, Германии, Скандинавских странах — и даже в Квебеке. Если эти исламофобские лики либерализма могут быть неискренними, их умение маскировать свои предрассудки за респектабельным — и даже благородным — языком толерантности делает эту группу самой опасной из сегодняшних популистских движений.

Прощание с благосостоянием

В отличие от новых левых, чья отвергающая традиционные ценности критика определяла популизм 60—70-х годов, возрождающиеся сегодня в западных демократиях левые популисты сосредотачиваются на экономических проблемах. В отличие от многих аналогичных правых движений, чьи платформы базируются на раздутых или вымышленных угрозах, они обычно заняты реально существующими проблемами: правительственной и корпоративной коррупцией, растущим экономическим неравенством, снижением социальной мобильности и стагнацией жизненного уровня. Наиболее зримым воплощением таких взглядов стало движение «Захвати Уолл-стрит», сплотившееся вокруг 99% людей, борющихся с трудностями под давлением сверхбогатого 1%.

Подобная форма экономического популизма вдохновляет и протестные партии в Европе, включая греческую Сиризу и итальянское «Движение пяти звезд». Они обе яростно защищают традиционное государство благосостояния и выступают против мер жесткой экономии, введенных Афинами и Римом — по требованию Брюсселя или Берлина — накануне кризиса евро.

Эти экономические популисты справедливо указывают, что современные демократии не лишены недостатков. Капиталистическая демократия имеет свойство давать еще больше власти в руки тех, кто и так ее имеет, и больше богатства в руки тех, кто уже богат. Для противодействия этой постепенной эрозии экономической и политической справедливости демократиям нужны периодические извержения народного гнева. В этом смысле левый популизм может оказаться важным фактором, корректирующим соблазн служить самой себе, которому со временем может поддаться любая элита.

Хотя волнующие их проблемы и подлинны, левые популисты, как и контингент с правым уклоном, уходят в область фантастики, когда нужно принимать решения — преимущественно потому, что они недооценивают, насколько глубоки корни современной экономической болезни. Они обвиняют окопавшиеся элиты в повсеместной нищете и раздувают миф о том, что битва за экономическую справедливость может быть выиграна выступлениями против крупных банков (в США), или против Берлина (в Европе), или против ВТО (повсеместно). Они уверяют: если бы национальным правительствам позволили заняться прямым перераспределением богатства и расширением программ госпомощи населению, экономическое положение обычных граждан быстро улучшилось бы.

Но реальность такова, что многие проблемы, на которые указывают левые популисты, возникли под действием широкомасштабных сил, таких как технологические инновации, демографические изменения и экономическая глобализация. Развитие цифровых технологий и все лучше образованные массы в Африке, Азии и Латинской Америке, например, уменьшили мировой спрос на рабочую силу в Северной Америке и Западной Европе. Подобным же образом государственные пенсионные фонды испытывают давление не только потому, что политикам не хватает воли для их достойного финансирования, но также потому, что западные общества стремительно стареют: в 1960 г. средний возраст населения Италии составлял 31,2 года; к 2020 г. он по расчетам составит 46,2 года.

Экономические популисты безосновательно полагают, что ограничения интересов элит будет достаточно для возвращения к золотым денечкам недавнего прошлого. Но для сохранения щедрых государств всеобщего благосостояния в Северной Америке и Западной Европе требуется новый подход, а не упрямая защита неустойчивого положения вещей. Отрицая эту неприятную реальность, левые популисты идут по ложному пути, как и их правые коллеги.

Страсть без злоупотреблений

На протяжении истории демократиям противостояли широкие слои их собственных граждан, ностальгирующих по монархии, феодализму или даже авторитарному правлению. В демократических странах существует глубокий раскол по этническим, религиозным и лингвистическим признакам.

Они разрывались на части из-за земельной реформы, оказывались во власти популистов и демагогов и скатывались в гражданскую войну. Однако когда большинство жителей Запада слышат сегодня слово «демократия», они рисуют политическую атмосферу, являющуюся уважительной, предсказуемой и несколько консервативной — систему, в которой небольшое количество давних политических партий чередуются в правительстве на полурегулярной основе, что обеспечивает довольно-таки умеренные изменения в государственной политике.

Большинство людей, конечно, с болью понимает, что политика сегодняшних демократий не очень на это похожа; она более беспорядочна, хаотична и непредсказуема, чем всего три десятилетия назад. Но период, на протяжении которого большинство западных демократий переживали относительную стабильность, был чрезвычайно коротким.

И это верно — некоторые демократии, такие как Италия, всегда функционировали с трудом. В других, таких как США, даже спокойные периоды прерывались моментами безумия, как «охота на ведьм» в эпоху Маккарти или откровенное пренебрежение правилами демократической игры президентом Ричардом Никсоном.

Тем, кто хочет возвестить о начале нового периода относительной демократической стабильности, придется столкнуться с вызовом — как обуздать страсть популистов к энергичному управлению, при этом не помогая им разжигать пламя антидемократического бунта. В экономической политике это подразумевает решение проблемы снижения жизненного уровня у последующих поколений, которое обеспечило популистам столь плодородную почву. Лидеры богатых демократий должны поставить перед собой две цели, часто воспринимающиеся как противоречащие друг другу: перераспределение богатства и модернизация экономики.

Только решительные политические действия, включая более серьезные попытки ввести налоги на богатство, могут обеспечить, что будущий экономический рост станет выгоден низшим и средним классам, а не только богатым. Но в первую очередь правительствам следует создать условия для роста. Особенно в Южной и Западной Европе политикам придется идти на крайне непопулярные меры, включая повышение возраста выхода на пенсию и послабление трудового законодательства. Такое сочетание реформ и перераспределения непросто будет осуществить. Но новое поколение амбициозных политиков, включая итальянского премьер-министра Маттео Ренци, начинает добиваться поддержки болезненных экономических реформ, озвучивая популистские разочарования и сплачивая избирателей вокруг цели перераспределения.

Еще более трудной задачей для политиков будет признание и реагирование на широко распространенное чувство кризиса национальной идентичности без впадания в ксенофобский популизм или разрушения очень нужных международных институтов.

Наилучшей стратегией станет обращение к национальным чувствам, но отрицание любого предположения о том, что меньшинства являются не вполне полноценными членами нации. Это не должно составлять особых трудностей в США, ведь здесь относительно сильная традиция неэтнического национализма. Но основным партиям в Европе придется столкнуться с большими сложностями, поскольку этнические концепции государственности укоренились там глубже, чем в Соединенных Штатах. У европейских политиков может не выйти добиться таких чувств без отказа от либерального представления о мультиэтническом обществе — а подобное лечение популизма хуже самой болезни.

И наоборот, ведущие европейские партии могли бы предпринять простые меры, чтобы смягчить популистские страхи относительно ЕС. Многообещающим началом был бы отказ от их давней приверженности «еще более тесному союзу», стремления, существенно упрощающего для популистов высказывания о том, что бюрократы ЕС не успокоятся, пока не уничтожат национальные государства Европы. Обещая определенный предел процесса интеграции, европейские лидеры могли бы обезопасить себя от обвинений в слабости при защите суверенитета и в то же время сохранить основные достижения ЕС, такие как свободное перемещение товаров и людей.

Достаточно ли будет этих предложений, чтобы остановить разрастание популизма, конечно, никому достоверно не известно. Безоговорочная стабильность послевоенной демократии базировалась на исключительных экономических и демографических тенденциях, более не существующих. На пути восстановления такой стабильности будет немало препятствий. Даже если находящиеся у власти политики будут все делать правильно в предстоящие десятилетия, угроза популизма в обозримом будущем сохранится.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

загрузка...
Loading...

Загрузка...

В Европе зафиксировали первую смерть от коронавируса

Первой жертвой коронавируса в Европе стал пожилой турист из Китая, который скончался в...

Бреши в Европе: Брекзит и ливийский коридор

Россия стремится выстроить нечто среднее между опытом советским, китайским и своим...

NATOME – большие планы Трампа для НАТО

Президент Дональд Трамп внезапно заговорил о расширении НАТО – на этот раз за счет...

Призыв к отказу от исторической риторики удивляет

Причины начала II Мировой войны уже давно перешли из зоны тихих кабинетов и пыльных...

Логика обстоятельств

Новый год – это время подводить некоторые итоги. Но разворачивающиеся процессы...

Загрузка...

Как создать общество равных: преодоление текущего...

Крах коммунизма избавил от потребоности проведения реформ

Налогообложение налоговых оазисов: как реагировать...

Предлагается международный Налог на анонимные активы (НАА) по ставке 0,5% в год

Неравенство и глобализация: как толстосумы богатеют,...

В первую очередь страдать от неравенства будут страны, зависимые от экспорта сырьевых...

Фальстарт длиной в два года

Уровень централизации в управлении и распределении финансов в Украине только...

Неравенство и модернизация: нас ожидает возрождение...

В политике давно сражаются не левіе и правые за перераспределение средств, а...

Как распределять блага: практические рекомендации по...

Политики всего мира одержимы вопросами бюджетных расходов, а им следует озабоиться...

Комментарии 1
Войдите, чтобы оставить комментарий
Александр66
08 Октября 2014, Александр66

Так, понятно.. Значит стало быть, если взятка состовляла 699 тыс. гривен.то субъект не попадает под действие антикоррупционного законодательства... Ну, чо - неплохо-неплохо.. ))

- 1 +
Loading...
Получить ссылку для клиента

Авторские колонки

Блоги

Idealmedia
Загрузка...
Ошибка