Нормальные страны

№3–4(4), июль — декабрь 2014 г. 18 Декабря 2014 1.1

Посткоммунистический диагноз: дисфункции демократии не выявлены

С момента падения Берлинской стены минуло 25 лет, а над странами, некогда располагавшимися к востоку от нее, нависло ощущение утраченных возможностей.

В то время на фоне эйфории, вызванной внезапным сворачиванием коммунизма, все излучали надежды. Всем — от Братиславы до Улан-Батора — казалось тогда, что демократия и процветание ожидают их прямо за углом.

_____________________________________
* Данная статья — перевод материала, опубликованного в журнале Foreign Affairs [№6, ноябрь/декабрь 2014 г.].
© Council on Foreign Relations. Распространяется Tribune News Services

Между пенсионерами и олигархами

Сегодня здесь царит более мрачный настрой. За редкими исключениями — такими как Эстония и Польша — посткоммунистические государства воспринимаются как неудачники: их страны населены пенсионерами, пытающимися выживать из последних сил, и самодовольными олигархами, их политика омрачена вбросами бюллетеней и появлением диктаторов.

Войны — от бывшей Югославии до Чечни (а теперь в этот список вошла и Восточная Украина) — пунктирной линией пронизывали 40 с лишним лет «холодного мира» на европейском континенте, порождая анклавы тлеющего насилия.

С точки зрения многих наблюдателей, автократическая хватка и агрессивная геополитика российского президента Владимира Путина стала символом более общего процесса — упадка демократии, распространяемого с востока. «Самое плохое в коммунизме, — язвительно отметил редактор польской газеты и антикоммунистический диссидент Адам Мичник, — это то, что наступает после него».

Юбилей — подходящее время для подведения итогов. Многое изменилось с тех пор, как посткоммунистические государства — 15 республик-наследниц СССР, 14 бывших коммунистических стран Восточной Европы и бывший советский союзник Монголия — избавились от марксистской идеологии. Произошло это всего поколение назад.

Далеко не все изменения вели к лучшему. Но считать все посткоммунистические реформы провальными было бы ошибкой — ошибкой с последствиями, выходящими далеко за пределы региона.

Некоторые обозреватели, впечатленные подъемом Китая и шокированные глобальным финансовым кризисом, недавно принялись рекламировать капитализм авторитарного государства в качестве жизнеспособной альтернативы дисфункциям либеральной демократии. А это заблуждение активно подпитывает ошибочное представление о провале рыночной реформы в Восточной Европе.

А правда в том, что все преимущественно мрачные рассуждения о посткоммунистическом мире в основном неверны. Если не принимать во внимание созданный в СМИ образ, жизнь в бывшем Восточном блоке радикально улучшилась. Посткоммунистические страны — со времени своего преобразования — развивались быстрыми темпами; сегодня их граждане живут более богатой, долгой и счастливой жизнью. Во многом эти государства сейчас почти ничем не отличаются от любых других стран с сопоставимым уровнем экономического развития. Они стали нормальными странами — а во многих аспектах даже лучше, чем нормальными.

Несмотря на то, что они в среднем и напоминают своих «однокашников», переходные государства выглядят значительно более разнообразно. Отказавшись от навязанной Москвой модели, они поддались гравитационному притяжению своих ближайших некоммунистических соседей: страны Центральной Европы стали более европейскими; государства Средней Азии — более азиатскими. В предстоящие годы пути их развития, скорее всего, продолжат отражать конкуренцию между все теми же двумя силами: глобальной динамикой модернизации и географическим притяжением.

Создатели рынков

Чтобы понять, насколько сильно изменились посткоммунистические страны, давайте вспомним, с чего они начинали. Политически все они были авторитарными государствами под руководством правящей партии. В каждом из них функционировали пропагандисты, пояснявшие людям, что думать, действовала тайная полиция для выявления диссидентства и существовали лагеря для изоляции критиков режима. Все они устраивали фарс под названием «выборы», в ходе которого партия получала более 95% голосов избирателей.

За исключением Югославии и Албании (после 1960 г.), все они получали приказы из Москвы, отправившей танки в Венгрию в 1956 г. и в Чехословакию в 1968 г. для подавления народных восстаний.

Во всех государствах коммунистического блока существовала контролируемая из центра экономика. Большая часть имущества принадлежала государству, цены устанавливались планово, а не определялись рынком. Преобладала тяжелая промышленность, а сфера услуг находилась в упадке. В Советском Союзе в конце 80-х военные потребляли до 25% ВВП, а в Соединенных Штатах менее 6%. К 1986 г. советские заводы произвели арсенал, насчитывавший 45 000 атомных боеголовок.

Удовлетворение нужд рядовых потребителей в число приоритетов не входило. В 1980-е гг., чтобы получить квартиру, болгарам приходилось ждать в очереди до 20 лет, а жителям Польши до 30 лет; четверть очередников в Советском Союзе уже были пенсионерами. Заказ на покупку автомобиля в Восточной Германии надо было делать заранее — за 15 лет. В Румынии диктатор Чаушеску посадил всех граждан на низкокалорийную диету еще в начале 1980-х гг., чтобы сэкономить деньги на выплату внешнего долга страны. Он ограничил освещение до одной лампочки мощностью 40 ватт на комнату, отопление в общественных зданиях — до 14°С, а телепередачи свел до двух нудных часов в сутки.

Коммунистические страны смело могут претендовать на некоторые достижения. При том что на Советский Союз и другие государства Восточного блока приходилось всего 8% мирового населения, на Олимпиаде в Сеуле в 1988 г. они выиграли 48% всех медалей, и в том же году 53 человека вошли в число 100 лучших шахматистов мира. Высоким был также уровень образования и грамотности.

Однако в последние годы существования коммунизма уже мало кто вставал на его защиту. По мнению Вацлава Гавела, диссидента, ставшего президентом Чешской Республики, система представляла собой «чудовищно огромный, шумный и мерзко пахнущий механизм». Спустя годы после ухода из власти Михаил Горбачев, последний советский президент, охарактеризовал когда-то находившуюся под его управлением экономику как «прожорливую» и «транжирящую ресурсы».

А затем — неожиданно — система рухнула. Новые лидеры, избранные по всему бывшему коммунистическому блоку, осознали, что их экономики переживают кризис. В 1989 г. инфляция достигла 640% в Польше и 2700% в Югославии. К 1991 г. — на момент распада Советского Союза — его промышленное производство сокращалось на 15% в год.

Все посткоммунистические правительства инициировали реформы — призванные отменить регулирование цен, освободить торговлю, сбалансировать бюджеты, обуздать инфляцию, создать конкуренцию, приватизировать государственные предприятия и внедрить программы социального обеспечения. Тем не менее одни страны реализовывали их быстрее, чем другие.

Эти реформы преобразовали их экономики. Отказавшись от централизованного планирования, посткоммунистические страны стали в целом более рыночными, чем остальной мир. К 2011 г. индекс экономической свободы, ежегодно определяемый канадской исследовательской группой Института Фрейзера, у них достиг 7, притом, что среднее глобальное значение составляло 6,8. Наиболее полно реформированная Эстония оказалась в рейтинге как раз между Данией и Соединенными Штатами.

В большинстве случаев принадлежавшие государству промышленные динозавры уступили место частным фирмам, принявшимся вырабатывать большую долю ВВП. Среднестатистическая доля производства в частном секторе в посткоммунистических странах сегодня достигает 70%. За период с 1992-го по 2012 г. доля тяжелой промышленности сократилась, а сфера услуг в среднем выросла — с 36% до 58% национального продукта.

Ни в одном другом регионе мира не наблюдалось столь стремительное развитие международной торговли, а общий объем импорта и экспорта суммарно возрос с 75% до 114% ВВП. После десятилетий торговли преимущественно друг с другом посткоммунистические страны стремительно переориентировались на внешние рынки в Европе и других частях мира. К 2012 г. доля экспорта, отправляемого ими в ЕС, возросла — в среднем до 69% для восточно-европейских стран и 47% для бывших советских республик.

Короче говоря, эти страны трансформировали свои военизированные, чрезмерно индустриальные системы с доминированием государства в ориентированные на рынок услуг рыночные экономики, основанные на частной собственности и интегрированные в глобальные торговые сети.

Их экономические институты, торговая и регуляторная среда — уже не искажаемые ради соответствия предначертаниям Маркса — сегодня очень похожи на аналоги, существующие в других странах со сходным уровнем доходов.

Невзирая на упомянутые изменения, наблюдатели зачастую критикуют посткоммунистические реформы в переходных государствах за слабую экономическую эффективность. Два самых главных обвинения — реформы были фундаментально неверно задуманы, а также реализованы чрезмерно радикальным образом.

В связи с подобной критикой возникает два вопроса. Первый: действительно ли экономические показатели государств были такими уж плохими? И второй: привели ли более радикальные стратегии к худшим результатам, чем более плавный подход? Короткий ответ на оба вопроса звучит так — нет.

Вверх по лестнице

Логическая точка отсчета в оценке экономических показателей любой страны — это ее национальный доход. Но к любому сравнению с использованием цифровых показателей советского периода следует относиться с определенной долей скептицизма.

По различным причинам многая продукция, по которой отчитывались бухгалтеры коммунистической эпохи, стоила гораздо меньше, чем они утверждали. Заводы завышали данные по объемам производства с целью получения премий, поднимая данные ВВП не менее чем на 5%. Многие из произведенных ими товаров были столь плохого качества, что потребители отказывались их покупать. Правительство начинало огромные стройки, которые так и не были завершены (но тем не менее учитывались как инвестиционные расходы, увеличивая данные ВВП), и осуществляло крупные оборонные капиталовложения весьма сомнительной целесообразности.

Очень малая часть официального национального дохода этих стран перетекала в карманы граждан. В 1990 г., например, на бытовое потребление в большинстве некоммунистических государств приходилось более 60% ВВП. Но в России эта доля составляла менее 1/3 ВВП, а в Азербайджане не доходила даже до 1/4.

Значительная часть экономического спада, зафиксированного в первые годы посткоммунистических преобразований — по некоторым оценкам, половина — отражала сокращение фиктивного производства или не имеющих никакой ценности капиталовложений. Но даже если принимать официальные цифры за чистую монету, то открывающаяся перед нами картина не столь мрачна, как принято считать. Несмотря на начальное сокращение, среднестатистическая по темпам роста посткоммунистическая страна (Узбекистан) с 1990-го по 2011 г. развивалась немного быстрее, чем среднестатистическая страна остального мира (например, Норвегия).

Если ВВП Норвегии на душу населения вырос за эти годы на 45%, то в Узбекистане он увеличился на 47%. Босния, где национальный доход вырос более чем на 450%, имела третьи по уровню темпы роста в мире за тот период. Албания занимала 16-е место с ростом в 134%, а Польша — 20-е со 119%. Все три страны опережали по скорости развития такие традиционные примеры стремительного роста, как Гонконг и Сингапур.

Рост потребления выглядел столь же впечатляющим. С 1990-го по 2011 г. бытовое потребление на душу населения в посткоммунистических странах выросло в среднем на 88% по сравнению со средним ростом в мире, равным 56%. В Польше бытовое потребление приросло на 146% — темпами, равными южнокорейским показателям. В России этот уровень вырос более чем на 100%.

Обычные люди сами видели существенное улучшение своего жизненного уровня. Владение автомобилями, надежный показатель располагаемого дохода росли в посткоммунистическом мире даже во время сокращения ВВП в ранние годы переходного периода. С 1993-го по 2011 г. среднее количество легковых автомобилей увеличилось с 1 на каждые 10 человек до 1 на каждые 4. В Литве, Польше и Словении сейчас больше автомобилей на душу населения, чем в Великобритании.

В информационных технологиях Восточная Европа также совершила рывок вперед, превратившись из застойной территории в зону передового развития. К 2013 г. количество абонентской подписки мобильной связи на 1 человека в регионе составило 1,24, обогнав по этому показателю Запад.

Посткоммунистический мир сегодня может похвастаться более высоким процентом пользователей интернетом (54% населения в среднестатистической стране), чем в любом другом регионе, кроме Северной Америки или Западной Европы.

Граждане посткоммунистических стран также путешествуют активнее, чем когда-либо ранее; они совершили почти 170 миллионов зарубежных туристических поездок в 2012 г. А дома они живут в более просторных квартирах: с 1991 г. жилплощадь на человека расширилась на 99% в Чешской Республике, на 85% — в Армении и на 39% — в России. Благодаря массовым программам приватизации жилья уровень владения недвижимостью возрос до одного из самых высоких в мире.

Люди также стали лучше питаться. В 7 из 9 бывших советских республик, опубликовавших соответствующую статистику, резко возросло потребление фруктов и овощей. Украинцы, например, съедали на 58% больше овощей и на 47% больше фруктов в 2011 г., чем 20 годами ранее. В Чешской Республике, Венгрии, Польше, Словакии и Словении наблюдалось явление, которое медики описывали в 2008 г. в журнале European Journal of Epidemiology как «вероятно наиболее стремительное снижение заболеваемости коронарной сердечной недостаточностью, когда-либо наблюдавшееся в мире», после того как потребители начали заменять растительными маслами животные жиры.

Если говорить о социальной мобильности, статистика противоречит стереотипу обществ, расколотых на олигархов и нищих. Уровень поступления в вузы, и так прежде высокий, еще более возрос после 1989 г., к 2012 г. поднявшись в среднем на 33%. Также к 2012 г. в посткоммунистических странах доля выпускников средних школ, пожелавших продолжить образование, оказалась выше, чем соответствующий процент в Швейцарии. Хотя уровень как нищеты, так и имущественного неравенства часто возрастал на раннем этапе преобразований. Сейчас эти уровни в посткоммунистических странах ниже, чем в других экономиках с сопоставимым уровнем доходов.

Кроме того, правительства больше делают для того, чтобы их граждане могли дышать чистым воздухом. Коммунизм оставил за собой лес дымовых труб, но с 1990 г. 11 посткоммунистических стран, вступивших в ЕС, сократили выбросы угарного газа, окислов азота и серы более чем наполовину. Даже при росте их экономик 12 постсоветских республик сократили выбросы вредных веществ в атмосферу из стационарных источников в среднем на 66% за период с 1991-го по 2012 г.

И несмотря на частые сообщения о росте смертности из-за стрессов переходного периода, региональные демографические тенденции далеко не так мрачны. В среднем продолжительность жизни в посткоммунистических государствах возросла — с 69 лет в 1990 г. до 73 лет в 2012-м. Даже в России, давно изображаемой зоной демографической катастрофы, продолжительность жизни сегодня немного выше 70 лет — выше, чем когда-либо в истории.

Детская смертность (и так низкая) сокращалась в посткоммунистических странах с 1990-го по 2012 г. быстрее в процентном отношении, чем в любом другом регионе. Среднее потребление алкоголя также немного уменьшилось — с 2,1 галлона в 1990 г. до 2 галлонов в 2010-м. Есть, конечно, исключения: уровень потребления алкоголя вырос в России и в странах Балтии. Но даже российские 2,9 галлона в 2010 г.— это меньше, чем уровень потребления в Австрии, Франции, Германии или Ирландии.

При всей важности таких достижений в повышении уровня жизни наиболее фундаментальные преобразования в бывшем Восточном блоке носили политический характер. Граждане большинства переходных государств живут при правительствах, которые сегодня более свободны и открыты, чем в какой-либо другой момент в своей истории. Даже на фоне глобального возрождения демократии за последние десятилетия масштаб политических изменений в бывшем Восточном блоке впечатляет.

Достаточно привести несколько цифр. Используя наиболее распространенную систему оценки политических режимов, Индекс государственности, составляемый Центром за всеобщий мир, мы поместили страны на шкале от 0 (чистые диктатуры) до 100 (самая мощная форма демократии). В 1988 г. государства Восточного блока находились в диапазоне от 5 (Албания) до 40 (Венгрия), в среднем имея 20 баллов, что было близко к рейтингу Египта и Ирана.

С учетом уровня экономического развития коммунистические страны выделялись как чрезмерно авторитарные. После революций 1989—1991 гг. средний региональный уровень резко вырос, достигнув 76 в 2013 г. Сегодня среднестатистическая посткоммунистическая страна настолько свободна, насколько этого можно ожидать с учетом ее дохода. При этом 6 стран получили максимальный рейтинг, равный рейтингу Германии и США.

Являясь крупнейшей в мире публичной компанией по объему добычи нефти, с июня «Роснефть» подешевела на 19,78% // РЕЙТЕРЯвляясь крупнейшей в мире публичной компанией по объему добычи нефти, с июня «Роснефть» подешевела на 19,78% // РЕЙТЕР

Стремление ввысь

Посткоммунистические страны сегодня далеки от идеала государственности. Но большинство их недостатков типичны для государств на аналогичной стадии экономического развития. В некоторых аспектах они функционируют даже лучше, чем можно было бы ожидать при их доходах, а в нескольких случаях, там, где они отстают, почти всегда продвигаются в правильном направлении.

Возьмем, к примеру, взяточничество. Данный регион обычно плохо выглядит в индексах степени коррупции. Этот результат не удивителен — с учетом того, что такие способы оценки составляются частично на основании опросов представителей международного делового сообщества, на которых может влиять неприглядный образ региона в глобальных СМИ.

Но уровень взяточничества, о котором сообщают граждане посткоммунистических государств в анонимных опросах, позволяет составить совершенно иную картину. Этот уровень хотя и высокий, типичен для государств со сходным уровнем доходов. Опросы, проведенные с 2010-го по 2013 г. группой наблюдателей Transparency International, продемонстрировали, что в среднестатистическом посткоммунистическом государстве о даче взяток сообщали меньше людей, чем в других странах (23% против 28%).

Если говорить о вооруженных конфликтах, то регион тоже не отличается от других с сопоставимым уровнем развития. Несмотря на войны в Югославии, Чечне и теперь Украине, вероятность возникновения конфликтов или гражданских войн за последние 25 лет в посткоммунистических странах была ничуть не выше, чем в других странах с таким же уровнем развития. В них так же не наблюдалось более высокой смертности в войнах или партизанском насилии — ни в абсолютных цифрах, ни на душу населения. И хотя украинский конфликт слишком свежий, чтобы включать его в эти расчеты, вероятность того, что он существенно изменит эти результаты, мала, если, конечно, боевые действия там не выйдут из-под контроля.

За этими данными стоит впечатляющая демилитаризация региона: если расходы Советского Союза на оборону достигали 25% ВВП, ни одно из его государств-наследников, включая Россию, не тратит сегодня более 5%. После развала альянса бывшие страны Варшавского договора смогли сократить 1 миллион военнослужащих.

Инфляция и безработица — вот еще два фактора, на которых следует остановиться. В 90-е гг. большинство посткоммунистических стран страдало от роста цен и безработицы. Однако к 2012 г. инфляция стабилизировалась почти повсеместно; в действительности средний уровень инфляции в посткоммунистических странах упал ниже глобального среднего уровня. Несмотря на то, что показатели безработицы в переходных государствах на несколько процентных пунктов выше, чем в сопоставимых с ними странах, они снизились по сравнению с пиковыми значениями, достигнутыми примерно в 2000 г.

В последние годы также наблюдается улучшение в другой сфере, в которой посткоммунистические государства традиционно отставали от остального мира: счастье их граждан. По данным последнего Всемирного обзора ценностей (World Values Survey), проведенного в 2010—2014 гг., регион и здесь наверстывает упущенное. В среднем 81% опрошенных в посткоммунистических странах сообщили, что либо «очень», либо «довольно» счастливы. Для сравнения — среднемировой показатель составляет 84%.

В том, что касается уровня доходов, эти страны больше не являются чрезвычайно депрессивными — хотя их жители и выражают значительное недовольство своей работой, правительствами и системами образования и здравоохранения. Уровень самоубийств, все еще относительно высокий, существенно снизился со времени краха коммунизма.

Законы притяжения

Данное исследование средних величин скрывает значительные расхождения, возникшие после исчезновения навязанного Москвой единообразия. Сегодня контрасты между разными посткоммунистическими странами разительны. Польша расцвела и стала свободной рыночной демократией, а ее доход более чем удвоился с 1990 г. Таджикистан остается испещренной шрамами войны и преимущественно бедной диктатурой, возглавляемой одним и тем же лидером на протяжении более 20 лет.

Одним из регулярно звучащих объяснений таких различий в экономических результатах является то, что в некоторых странах государственные чиновники подорвали производство из-за слишком агрессивного проведения реформ. Согласно этой логике, более медленный и методичный подход дал возможность другим странам завершить преобразования успешнее.

«Постепенность проведения реформ менее болезненна в краткосрочной перспективе, такой подход приводит к большей политической стабильности и более быстрому росту в долгосрочной перспективе», — утверждал экономист Джозеф Стиглиц в 2002 г. в книге «Глобализация: тревожные тенденции»: «Похоже, что в гонке черепахи и зайца вновь победила черепаха».

Это объяснение пришлось по душе тем в бывшем советском блоке, кто посчитал либерализацию угрозой своим привилегиям, а также тем на Западе, кто не доверял рыночным силам. Но утверждение оказалось неверным: к середине 90-х страны, осуществившие полноценные реформы, превосходили по своим показателям тех, кто отложил их в долгий ящик.

Элементарное ознакомление с цифровыми показателями подкрепляет этот вывод. Для измерения скорости реформ мы опирались на индикаторы, разработанные Европейским банком реконструкции и развития, приспособив их для присуждения каждой стране ежегодного рейтинга от 0 до 100. Мы исходили из того, насколько каждая из стран напоминала свободную рыночную экономику. Мы назвали те государства, в которых рост составил более 40 позиций за первые 3 года преобразований, «радикальными реформаторами».

Этому показателю соответствовали 9 стран: Чешская Республика, Эстония, Венгрия, Киргизстан, Латвия, Литва, Польша, Россия и Словакия. Мы назвали государства, чей рейтинг поднялся на 25—40 позиций, «постепенными реформаторами», а те, чей рейтинг вырос всего на 25 позиций или меньше, — «медленными реформаторами».

Сравнение экономических показателей этих трех групп демонстрирует, что более быстрые и основательные реформы оказались менее болезненными в экономическом плане. Справедливости ради следует отметить, что на заре преобразований многие страны в радикальной группе испытали несколько более серьезное падение производства, чем постепенные реформаторы. Но спустя 3 года радикалы вырвались вперед, оставив сторонников постепенных реформ далеко позади. Между тем медленные реформаторы достигли наихудших результатов и продолжают и сегодня отставать от первых двух групп.

Постепенные реформаторы в конечном итоге сравнялись с радикальными, но вначале долгие годы страдали от дорого стоившего им недовыполнения экономических показателей. По сравнению с теми странами, которые решительно осваивали свободный рынок, постепенным реформаторам потребовалось больше времени для восстановления прежнего уровня бытового потребления и стабилизации инфляции.

И, насколько можно судить по доступным статистическим данным, безработица поразила медленных реформаторов (к примеру, Армению и Македонию) сильнее, чем остальные переходные государства. В целом нет свидетельств в пользу того, что постепенный подход привел к облегчению тягот переходного периода. Все указывает на прямо противоположное явление: победу одержали зайцы, а не черепахи. Многие черепахи в результате наверстали упущенное, но лишь пройдя более изнурительный путь.

Кроме этого варианта, на любой карте региона в глаза бросается еще одна поразительная закономерность. Давние предсказания о том, что все переходные государства станут напоминать страны Запада, совершенно не оправдались. Эти страны действительно испытывали тяготение, но к другой цели — своим соседям. Во многих аспектах посткоммунистические государства стали напоминать некоммунистические вблизи своих границ.

Балтийские страны приблизились к Финляндии, кавказские сместились к Ирану и Турции. Среднеазиатские страны стали больше походить на Афганистан и Иран. Центральноевропейские приблизились к Австрии и Германии, но сохранили определенные связи с восточными соседями.

В этой модели мало исключений — и самое заметное из них Беларусь, ставшая значительно более авторитарной, чем соседние некоммунистические государства. Но в большинстве случаев, избежав влияния Москвы, бывшие советские республики ринулись к внешним границам, сливаясь со своим местным окружением.

Характеристики ближайших некоммунистических соседей каждого государства в 1990 г. давали ясное представление о том, как впоследствии будет развиваться та или иная страна. Принимая во внимание отправную точку каждой страны, чем богаче, демократичнее и экономически свободнее были его некоммунистические соседи, тем богаче, демократичнее и экономически свободнее оно в конечном счете должно было стать. Такая конвергенция наблюдалась и в менее заметных вещах — к примеру, в количестве поступавших в высшие учебные заведения, уровнях потребления алкоголя и даже в продолжительности жизни. Иногда соседи непосредственно влияли на перспективы развития страны: например, когда исламские боевики напали на Таджикистан, перейдя афганскую границу, или когда немецкие компании открывали сборочные предприятия в Чешской Республике.

Но самой важной движущей силой конвергенции стали, вероятно, глубинные культурные черты, зародившиеся задолго до появления как коммунистических, так и сегодняшних национальных границ.

Большие ожидания

10 лет назад мы писали, что Россия стала «нормальной страной», чьи экономические и политические недостатки оказались зеркальным отражением недостатков других государств с таким же уровнем развития. Мы рассуждали о том, что ее рост будет продолжаться на фоне одновременной модернизации общества. Это предсказание сбылось: ВВП России на душу населения с 2004 г. вырос еще на 39%, охват интернетом возрос в четыре раза, и в этом плане Россия обогнала Грецию.

Рассуждая о политике, мы рассматривали два вероятных сценария. Первый брал за основу «усиление демократической конкуренции и формирование более сильного гражданского общества». Второй прогнозировал «сползание к авторитарному режиму, который управлялся (бы) профессионалами спецслужб под ширмой формальных демократических процедур».

Мы предполагали, что Россия проложит свой курс между этими двумя крайностями — но это предположение оказалось слишком оптимистичным. В конечном итоге российский президент выбрал второй путь.

Путинский разворот к авторитаризму однозначно повышает опасность России. Но он не превращает — пока что — страну в политически аномальное государство. В действительности, если посмотреть на индекс государственности различных стран и соотнести его с их доходами, Россия лишь незначительно отклоняется от общей модели. Для страны с российским национальным доходом предполагаемый индекс государственности на 2013 г. составлял 76 по 100-бальной шкале. Фактический рейтинг России достигает 70, а это наравне со Шри-Ланкой и Венесуэлой.

Если Россия станет еще богаче без политической либерализации, она действительно станет аномальной. Сегодня только три группы стран богаче, чем она: развитые демократии, богатые нефтью диктатуры (преимущественно в Персидском заливе) и торговые города-государства, такие как Сингапур и Макао. Очевидно, что Россия не может стать городом-государством, и у нее нет достаточного количества природных ресурсов, чтобы перерасти в диктатуру арабского типа. Ее годовой доход от нефти и газа составляет $3000 на душу населения, а в Кувейте, для сравнения, он достигает $34 000. Поэтому ей явно придется выбирать между стагнацией и экономическим развитием в сочетании с большей степенью демократизации. В настоящее время Кремль, похоже, выбрал первый вариант, но его предпочтения со временем могут измениться.

Тем не менее рост авторитаризма в России не должен отвлекать от впечатляющего прогресса в посткоммунистическом регионе в целом. 25 лет назад страны Восточного блока представляли собой альтернативную цивилизацию. Требовалась явная дерзость, чтобы представить себе возможность их быстрого вливания в глобальный поток. Однако именно этого они и добились. Осуществленные преобразования спровоцировали определенные разочарования. Но в целом изменения с 1989 г. стали выдающимся успехом.

Пришло время переосмыслить неверное восприятие того периода. Рыночные реформы, попытки строительства демократии и борьба против коррупции вовсе не провалились, хотя эти проекты и остаются незавершенными.

Посткоммунистические преобразования не выявили несостоятельность либерального капитализма или дисфункции демократии. Наоборот, они продемонстрировали превосходство и сохраняющиеся перспективы обеих систем.

Уважаемые читатели, PDF-версию статьи можно скачать здесь...

загрузка...
Loading...

Загрузка...

Как создать общество равных: преодоление текущего...

Крах коммунизма избавил от потребоности проведения реформ

Налогообложение налоговых оазисов: как реагировать...

Предлагается международный Налог на анонимные активы (НАА) по ставке 0,5% в год

Неравенство и глобализация: как толстосумы богатеют,...

В первую очередь страдать от неравенства будут страны, зависимые от экспорта сырьевых...

Фальстарт длиной в два года

Уровень централизации в управлении и распределении финансов в Украине только...

Неравенство и модернизация: нас ожидает возрождение...

В политике давно сражаются не левіе и правые за перераспределение средств, а...

Как распределять блага: практические рекомендации по...

Политики всего мира одержимы вопросами бюджетных расходов, а им следует озабоиться...

Загрузка...

Концентрат из стали

Почему из Китая получилась металлургическая сверхдержава, а украинский металл не...

Недостаточно деревянные

У нас в области лесного хозяйства нет целей — поэтому мы не знаем, куда идти

Мы рубим много, но слишком мало

Мораторий на экспорт деловой древесины: причины, последствия, альтернативы

Без конкурентов и загнить можно

Единственный выход для Укрпочты — корпоратизация, превращение в акционерное...

Не слишком действенные санкции: провал Запада в деле...

Лучше любых санкций сработает выдавливание РФ с европейского рынка энергоносителей

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий
Пока пусто
Loading...
Получить ссылку для клиента

Авторские колонки

Блоги

Idealmedia
Загрузка...
Ошибка